Павел Лисицки „ПОЛЬСКАЯ НЕВИННОСТЬ В ИНТЕРЕСНОЕ ВРЕМЯ”

ПОЛЬСКАЯ НЕВИННОСТЬ В ИНТЕРЕСНОЕ ВРЕМЯ

Павел Лисицки
Главный редактор газеты „Rzeczpospolita”

Китайская мудрость говорит, что нехорошо жить в интересное время. Легко понять почему. Интересное время – это время больших изменений, революций, перемен, войн, внезапных крутых поворотов истории, которые невозможно предугадать. Это время, когда ход истории ускоряется, создаются новые государства, падают старые державы, вспыхивают большие страсти, жажда власти и силы берет верх над медленным, упорядоченным течением жизни. Тогда обычным людям, простым смертным, живётся плохо. Великие события в истории влекут за собой жертвы. Кажется, сложно привести лучший пример такой ситуации, чем судьба Польши и поляков в годы 1939-1989. Прежде чем поляки окончательно нарадовались независимостью, им пришлось испытать на себе наиболее интересные, но одновременно для судеб простых людей самые трагические в истории XX века события: сначала немецкую оккупацию, а потом правление коммунистов. Но разве единственный урок, который можно извлечь из истории – это: любой ценой избегать „интересных” времён? А если нет, то почему несмотря ни на что все-таки стоит в них жить? Какой смысл имели все эти жертвы, понесённые сначала во время войны, а потом в период правления коммунизма?

Во-первых, смысл имело само по себе выживание. Сегодня это трудно понять. Сегодня, когда Польша является членом Европейского Союза, когда все усилия государства и общества сосредоточиваются на обеспечении людям большей безопасности, более лёгкой и удобной жизни, сложно себе представить, что в недалеком прошлом Польшу хотели полностью удалить с карты Европы, а поляков либо истребить, либо свести к роли рабочей силы. Как в планах Гитлера, так и Сталина Польша была препятствием, излишним государством и лишним народом. Хуже всего то, что оба диктатора отдавали себе отчёт в том, что поляков не удастся добровольно снискать для своих целей. Поэтому кажется, что с 1939 года только поляки, после евреев, находились в такой же степени под угрозой истребления. Шесть лет Второй мировой войны – это период в истории Польши абсолютно уникальный, несравнимый ни с чем, ни с одним предыдущим опытом. Конечно, и раньше Польша уже была удалена с карты Европы. Раньше тоже царский режим подавлял стремление к независимости, а Германия Бисмарка вела политику германизации. Однако захватчики не пользовались методами настолько жестокими, как диктаторы в ХХ веке. У них не было так хорошо подготовленных и последовательно проведённых планов полного уничтожения. Не действовали они также с такой методичностью и полным убеждением в том, что массовые преступления могут быть оправданными, что они являются просто исторической необходимостью.

Я думаю, что есть три символичных слова, являющихся ключом к пониманию того, чем для Польши были годы 1939-1945. Хронологически это: Катынь, Волынь и Варшава. Только эти три события показывают, в чём заключался трагизм польской судьбы. Сначала хладнокровное убийство, по приказу Политического Бюро большевистской партии, тысяч польских офицеров в Катыни, Медном и Харькове. Убийство военнопленных в масштабе, какого не знала новая история, а затем, в соответствии с принципами тоталитарной пропаганды, попытка укрыть виновных и приписать свои преступления другим. Потом геноцид как минимум нескольких десятков тысяч поляков, совершённый некоторыми отрядами УПА на территории прежней волынской области. Я сознательно говорю о геноциде, потому что поляки погибали только за национальную принадлежность. Быть поляком на Волыни означало быть уже заранее приговоренным к смерти. И, наконец, после многих лет экзекуций и террора, немецкое усмирение повстанческих отрядов в Варшаве и сопровождающее её резни тысяч граждан. И – снова появляется то, что уникально – приказ Гитлера стереть Варшаву с лица земли. Что соединяет эти преступления? С уверенностью можно сказать, что не техника их проведения. Трудно сравнить методическую, безупречную точность действий членов НКВД с дикой, иногда просто невообразимой жестокостью украинцев или террором немецких отрядов. Однако, независимо от методов, употребляемых виновниками, независимо от конкретной идеологии, которая позволяла им убивать без угрызений совести – это могло быть убеждение, что польские паны должны подвергнуться уничтожению в пользу класса трудящихся или вера в то, что поляки как неполноценная нация должны быть истреблены, чтобы уступить место арийцам, или, наконец, убеждение, что новая Украина будет основана на истреблении бывших польских жителей – каждый из этих случаев заключался в полном физическом уничтожении «польскости». Ничего странного, что польская литература того периода носит отпечаток смерти, трагизма, поражения.

Самый величайший поэт периода войны, погибший в первых днях восстания Кшиштоф Камиль Бачинский писал:
„Я зову тебя, чужой человек,
когда остынут уже бои
и докопаешься до моих костей
скелет увидишь, увидишь руки
в них знамя родины моей”.

В этих строфах есть еще элемент надежды, веры в то, что жертва двадцати- и тридцатилетних людей, идущих на смерть как „камни, бросаемые Богом на шанец” имеет смысл, что кое-что после неё останется, что „знамя родины моей” сохраниться, что смерть тысяч людей, физическая, ощутимая смерть его не разрушит. Возможно, трагизм польской судьбы ещё лучше выразил другой поэт, Тадеуш Гайцы:
„Останется после нас железный лом
и глухой, насмехающийся смех поколений”.

Тогда, в 1944 году, это так могло выглядеть. Так могло казаться. На первый взгляд, в столкновении с исторической необходимостью, с „интересом” времён «польскость» не имела шансов. Выигранная война, которая принесла коммунистическую зависимость; миллионы убитых, результатом чего стало правление коммунизма и полное уничтожение польской культуры на Восточных Кресах – не заслуживало ли это издевательского смеха? Но именно в этот момент, в момент падения и отчаяния «польскость» сдала свой величайший исторический экзамен. Выражаясь словами Зыгмунта Красиньского, это было настоящее „испытание могилой”. «Польскость» – здесь не имеется в виду этническая группа поляков – сохранилась. «Польскость» как ценность, как привязанность к свободе, как чувство общности судьбы, как уважение для христианства, даже если это не всегда сочетается с вероисповедованием и личной религиозностью, как верность наследию.

Один немецкий критик, говоря об общей черте польской поэзии военного и послевоенного периода, указал на её „невинность”. Так, что об этом ни говорить, «польскость» помещает в себе эту историческую невинность, ставшую результатом того, что поляки были жертвами, что в этой исторической борьбе встали, как народ, на сторону добра. Боролись за достоинство, свободу, право на независимую жизнь, не участвовали – я имею в виду народ и его представителей, а не развращённые, дегенерированные единицы – в преступлениях 1939-1945 годов. Благодаря этому, несмотря на уничтожение элит и отсутствие надежды на перемену обстановки, уже с самого начала польское общество оказывает сопротивление. Оно имеет достаточно духа и силы, чтобы не поддаться, не дать себе навязать государственный строй, импортированный из Советского Союза.

Пожалуй, наиболее трогательной была судьба солдат антикоммунистического подполья. Сначала пять, иногда шесть лет борьбы с немцами и красноармейцами для того, чтобы в ситуации полной безнадёжности решиться на борьбу с отрядами Министерства общественной безопасности, поддерживаемыми советскими советниками. Сколько воли и твёрдости духа нужно было иметь, чтобы не сдаться, не приспособиться, не признать, что противостояние было напрасным и бессмысленным, что ведь можно, и даже нужно присоединиться, адаптироваться к новым условиям. Я не знаю много других примеров такого героизма, когда кто-то решает умереть, чтобы остаться верным самому себе, и с почти полной уверенностью, что нет шансов на победу. Ба, ещё хуже. Человек решается на смерть, зная, что его история может никогда не увидеть дневного света, и не только не будет верно рассказана, но и кроме физической смерти его встретит другая смерть, в человеческой памяти, потому что жизнь и смысл жертвы будут перевраны, высмеяны, сфабрикованы. Без прав на защиту.

Конечно, сопротивление общества в период Польской Народной Республики – в самом чистом и самом радикальном виде представленное антикоммунистами с оружием в руках – проявлялось значительно шире. Сначала это была попытка возрождения Польской народной партии, потом деятельность некоторых католических групп, как например „Знака”. После окончания войны самым важным учреждением, защищающим дух свободы, стал Костёл. Благодаря этому польские коммунисты никогда не получили такого контроля над обществом, как это имело место в других странах советского блока.

Я думаю, что невозможно понять смысл польской судьбы без понимания первичного, основного опыта, который поляки извлекли из войны. Благодаря этому опыту каждый общественный бунт в ПНР – напр., рабочие демонстрации в Познани в 1956 году или забастовки и демонстрации в Гданьске в 1970 году – сразу перерождались в национально-освободительный порыв. Польша немного напоминала вулкан, который раз за разом, регулярно выбрасывает лаву. Как бы ни писать историю Польши в годы 1945-1989, ее костяк всегда будет опираться на этих моментах извержения, подъёма, возражения, сопротивления. Достаточно посмотреть на даты: июнь и октябрь 1956, март 1968, декабрь 1970, июнь 1976 и, наконец, великий «карнавал „Солидарности”», который начался в августе 1980 года. И этот простой урок: жизнь сама по себе не имеет смысла, простое существование и вегетация не достойны признания, если нет свободы и независимости. Поляки оказались как бы генетически иммунизируемыми на систему, в которой человека сводили к роли винтика в большой производительной системе. Системе, в которой чтобы выжить, надо было примириться с ролью раба.

Этот смысл польской истории одинаково присутствует как в больших событиях, так и в действиях и поведении свидетелей. Трудно понять Иоанна Павла II и его размышления о роли достоинства человека, его активное участие в борьбе за соблюдение гражданских прав и свобод, если не смотреть на него сквозь призму традиции, которая за ним стояла: традиции вооружённого сопротивления во время войны, традиции независимости польского Костёла, представленной сначала кардиналом Сапегой, а потом примасом кардиналом Вышинским и, наконец, представителями разных оппозиционных движений. Один раз это был протест интеллектуалов, второй раз активное политическое действие. Так или иначе, величие польских героев – это не величие организаторов и администраторов, вождей и стратегов, возможно даже не мыслителей и философов, но величие свидетелей. Величие, которое основывается на защите наследия вплоть до пожертвования жизнью.

Это, конечно, не означает, что все поляки это так понимали и поступали таким образом. Нет смысла сейчас приводить все эти примеры слабости, коллаборационизма, отступничества. Несомненно, они случались и, несомненно, стоит о них писать, хотя бы для того, чтобы удовлетворить требования элементарной справедливости. Это часть человеческой натуры – слабой, падшей. Однако важнее кое-что другое: то, что «польскость», как стремление к субъективности и независимости, осталась.

Данный текст является одним из четырёх эссе, инспирированных 70-й годовщиной начала II мировой войны и 20-й годовщиной возвращения Польше свободы и падения коммунизма, которые будут сопровождать издание III Симфонии М. Х. Гурецкого, изданной в формате Blu-ray Национальным центром культуры.

 

organizatorzy:
Ministerstwo Kultury i Dziedzictwa NarodowegoNarodowe Centrum Kultury